«А ГЛАЗ ДОЛЖЕН ГОРЕТЬ БЕЗУМИЕМ»

ПОСЛЕ ЛЕКЦИИ «ВООБРАЖЕНИЕ ГОРОДА: ТОПОЛОГИЧЕСКИЕ ОПЫТЫ ИСКУССТВА» WTF? ВСТРЕТИЛСЯ С СЕРГЕЕМ КОВАЛЕВСКИМ, ОДНИМ ИЗ КУРАТОРОВ ПРОШЕДШЕЙ ВЫСТАВКИ «СЛОМАННЫЙ ВОЗДУХ», ХУДОЖЕСТВЕННЫМ РУКОВОДИТЕЛЕМ КРАСНОЯРСКОГО МУЗЕЙНОГО ЦЕНТРА И КУРАТОРОМ КРАСНОЯРСКОЙ МУЗЕЙНОЙ БИЕННАЛЕ, ЧТОБЫ ПОГОВОРИТЬ О СКВОЗНЫХ МАТЕРИЯХ, АУТСАЙДЕРАХ И «ДЫМЯЩИХСЯ КУСКАХ СОВЕСТИ».

Как известно, в скором времени в Казахстане состоится фестиваль современного искусства ARTBAT FEST 6, где вы выступаете в качестве  куратора. Темой паблик-арт программы выбран «Воздух Земли». Во-первых, довольно интересно, что воздух вновь фигурирует в качестве какой-то сквозной материи, а, во-вторых, вы выстраиваете концепт вокруг образа кочевника, опираясь на «Трактат о номадологии» французских философов Жиля Делёза и Феликса Гваттари. Скажите, откуда берёт начало эта линия?

Тема воздуха впервые была обозначена в 2007 году, в рамках темы Красноярской биеннале «Чертёж Сибири». Там была представлена работа Виктора Сачивко «Воздух над нами весел», которая также находится в экспозиции выставки «Сломанный воздух». Эта фраза сочинена не художником и не мной, а Семёном Ульяновичем Ремезовым, первым картографом всех сибирских городов. Жил он в Тобольске, в городе, который одинаково близок как Сибири, так и Уралу. И в одной из его рабочих тетрадей, есть описание Сибири, где, прежде чем перейти к прагматическим фактам, Ремезов начинает с крайне интригующего утверждения: «Воздух над нами весел и в мерности здрав, и человеческому житию потребен…» – что это могло означать в начале XVIII века? Конечно, впоследствии ты понимаешь, что это риторическая фигура, которую можно и не банализировать дополнительными расшифровками.

1/ 3

Константин Батынков

Тогда в 2007 году мы попытались сделать «Чертёж Сибири» воздушным. И работа  Константина Батынкова, представленная на выставке в ГЦСИ, очень показательна: люди летят в воздухе, сцепившись руками, образуют колючее слово «СИБИРЬ». Более того, когда эта работа выставлялась впервые в Красноярске, она лежала в полу, «по ней» могли ходить люди. Таким образом, гости также в определённом смысле начинали «летать», «проваливаться». Была в этом смысле какая-то поэзия. С другой стороны – Делёз, Гваттари, для которых, наверное, ближе была стихия воды с присущими ей турбулентностями, потоками и вихрями. Как видите, впоследствии я стал укреплять первичную метафору Семёна Ремезова разными концепциями. Здесь нашлось место и Мандельштаму, творчество которого вечно меня сопровождает. У него есть замечательное выражение: «поэзия – это ворованный воздух».  Опять же – «воздух замешан также густо как земля» в одном из самых главных его стихотворений. Почвенность воздушной материи, поэзии – это и есть мое понимание миссии, роли, предмета искусства и кураторства. Вероятно, поэтому тема воздуха естественным образом постоянно всплывает в разных областях. И я не думаю, что будет так легко закрыть эту тему. А более мощную метафору порой найти не просто.

В вашем кураторском манифесте для ARTBAT FEST 6 очень четко прослеживается кочевой дискурс с включением образов «кентавров», «номадических колесниц», «ковра-самолёта» – все эти описания очень метафоричны. И, в таком случае, не совсем понятно, где проходит граница между иронией и мифологией?

Действительно, некоторые упрекают меня в том, что я часто отрываюсь «от земли» в попытке объяснить имматериальные, эфемерные вещи. Поэтому читателю приходится плутать в сложностях формулировок и образов. И в случае с алматинским «манифестом» ситуация обстояла следующим образом: одна его часть была выстроена вокруг ультра-концептов «гладкого пространства», а где-то, напротив, я старался показать то, как можно весело, легко и иронично всё материализовать в простые мифологические схемы. Ведь художнику нужно от чего-то отталкиваться – и далеко не каждый зацепится за «гладкое пространство». В частности, мы решили обратиться к кочевничеству, как  становлению наездника лошадью. К примеру, кентавр – очень понятный образ, отсылающий одновременно к нескольким вещам. Или же ковер-самолёт – помимо сказочной, за ним встает тончайшая художественная метафора, которая таится в одном из самых постмодернистских кинофильмов современности «Анна Карамазофф» Рустама Хамдамова. Там мне особенно запомнилась фраза из экзальтированного разговора двух сестер, спасающих мир: "Вся наша жизнь, поступки и случаи – лишь узор ковра, небесной стопой попираемого". Это просто грандиозная мифология, ведь в данном контексте речь ведётся о ковре, требующем жертвенности (на нем было обязательным убить кого-нибудь раз в сто лет).   

Вы мельком упомянули о роли художника в будущем фестивале, его соответствии с описанной концепцией. Так, насколько мне известно, хедлайнером ARTBAT FEST 6 станет Тацу Ниши, известный многим по своему участию в Манифесте 10. Почему выбор пал именно на него?

Тацу Ниши для российской арт-сцены открыли мы: после того, как художник «вернул крышу избушке» в Красноярске, он участвовал в Эрмитажной Манифесте. Когда я был в Алма-Ате, показывая на Музейном форуме наш опыт, устроители фестиваля обратили внимание на его работы. Так мы и познакомились. А через некоторое время мне предложили стать куратором паблик-арт программы.

И, когда возник вопрос о приглашении популярной и остроумной творческой фигуры с мировой репутацией, выбор сразу пал на Тацу Ниши – художника, который всегда ясно и просто «упаковывает» смыслы. Он мгновенно откликнулся на предложение и приехал в Казахстан «на разведку», после чего предложил несколько проектных идей.

Вы много работаете с паблик-арт программами, и, судя по вашим словам, целью всякого художественного проекта в урбанистическом пространстве является проявление городской ауры – с чем нельзя не согласиться. Но, если говорить о ЖЭК-арте, явный интерес к которому был обозначен в профессиональной среде около двух лет назад, то как следует трактовать появление таких объектов? Ведь, по сути, это такая же интервенция в городскую среду, вполне осмысленный диалог с духом места – правда, созданный уже иными средствами. 

В лихие 90-е годы, когда формировалось моё сознание, была замечательная газета «Сегодня» с полосой «Культура». Даже сейчас я с радостью вспоминаю репортаж о какой-то свердловской акции-путешествии по дворам с фото-фиксацией брутальных самопроизводящихся конструкций – инженерных, а иногда и благоустройственных. Этому репортажу было придумано прекрасное название – «Блистательные ублюдки». И если до сих пор подобные вещи продолжают воспроизводиться, то это признак настоящего феномена.


Но ЖЭК-арт – это какое-то третье явление, не попадающее ни туда, ни сюда.


Мне кажется, что ЖЭК-арт отчасти напоминает поп-арт, ведь и там, и там объекты создаются из банок, мусора и других обыденных вещей. Роберт Вентури, к примеру, в своём манифесте «Уроки Лас-Вегаса» хорошо говорит об архитектуре в городе, представляющем собой смесь мечты и китча. В этом плане, в ЖЭК-арте, может, ничего нового и нет, просто мы сталкиваемся со стихийной энергией самовыражения. Но можно ли его авторизировать? Или это обыкновенная  наивная вещь? Стоит ли пугаться этого? Не знаю. Наверное, нет, раз уж явлению находится хоть какое-то оправдание.

В этом ряду хочется толики безумия. Ведь, как водится в Европе, есть рубрика «искусство аутсайдеров» – людей, у которых имеются отклонения в психике, и их творчество определяется совершенно нехудожественной мотивацией, существующей на каком-то пределе сознания. А есть искусство инсайдеров – рефлексивных профессиональных художников. Но ЖЭК-арт – это какое-то третье явление, не попадающее ни туда, ни сюда. Оно происходит в какой-то индивидуальной анонимной практике, основанной на стереотипных представлениях.

В таком случае, что вы думаете о современном молодом искусстве? Существует мнение, будто художественные ВУЗы выпускают студентов, работающих по одним и тем же схемам.

Как бы то ни было, я верю в чувства. И, конечно, доверяю только перцептивной философии искусства. Философы мыслят концептами, учёные – формулами, а художник – тоже, безусловно, мыслит, но только чувственными блоками. И вот как научиться этому мышлению – это и есть главный вопрос. Так случилось, что многие философы посвятили искусству 20 века свои исследования, и во многом, наверное, на это «покупаются» и сами художники. Если Фуко пишет о Магритте, Делёз о Бэконе, то нужно понимать, что это скорее обратный ход, основанный на концептуальных построениях. Может, вся ловушка в дискурсах.

Но, с другой стороны, можно понять Рансьера, который сказал, будто конфигурация эстетического режима всегда держится на «трёх китах»: первый – это то, как художник работает, живёт, пестует свой индивидуальный творческий мир, систему выражения. С другой стороны, существует способ описания этого нового мира критиками, кураторами, искусствоведами. И третий «кит» – это какая-то культура рецепции текущего времени, тоже оказывающая на искусство влияние. Данная тройка конфигурируется в разное время по-разному. Но мы говорим о том, что дискурсивная составляющая обязательно включена в состав эстетического. Понятное дело, что художник может каким-то образом от этого дистанцироваться, но он не свободен от всего режима, в котором существует искусство – как бы он не презирал зрителя, а тем более – пишущих кураторов.


Сегодня нужно быть транс-профессионалом, междисциплинарием


Однажды меня взбудоражила одна констатация. По мнению философа Бадью, XX век – это век поэтов. Он говорил, что прошлое столетие подарило миру порядка 4 или 5 поэтов, которые и сформатировали совершенно новую оптику и даже – мысль. Действительно, мысль стала чувственной. И если говорить о рефлексии, понимании искусства, то сегодня нужно быть транс-профессионалом, междисциплинарием, уметь делать переходы от мысли в науке к мыслям в искусстве и философии. Поэтому современные институты пытаются ставить перед собой подобные задачи. Конечно, зачастую они решаются дидактически – студентам даются простейшие навыки. Поэтому творческая молодёжь иногда такая скучная. А глаз должен блестеть, гореть «рефлектируемым» безумием…

К вопросу об оптике. Если говорить о будущей Красноярской биеннале и брать во внимание обозначенные вами стратегии, то, получается, вы хотите разыграть историю музейности и памяти, но в контексте чего-то локального, как, например, память конкретного человека. Не означает ли это, что тема микроурбанизма получит своё новое развитие на примере Красноярска?

Пока все это полно теоретических намерений, но мы действительно хотим концептуально, по-новому для себя,  взглянуть на город. Сейчас я вместе с коллегами курирую Красноярский паблик-арт, конкурс в специально выделенной зоне малой реки, где нужно научиться смотреть на город деликатно, пристально и легко. Вот есть «Чижик Пыжик» на Фонтанке – пустяк, абсолютный вымысел, который концентрирует внимание и благодаря этому становится фактом городской жизни. И, кроме того, сейчас развивается такое исследовательское направление как микроурбанизм.


Человеку нужно показать постоянную изменчивость мира, города


В качестве ещё одного примера – мне очень нравится проект двух петербургских групп «Ганди» и «Длина волны», которые придумали мемориальные доски с вымышленными событиями. На каждой из них было написано что-то вроде: «В этом доме в 2004 году Иван Семенов пришёл в гости к Ольге Чикинёвой и нечаянно сломал ей раковину в ванной». Вот оно, микро-событие, которое переводится оптикой воображения в ранг «героического» – или, по крайней мере, заслуживающего воспоминания.

Нам бы также хотелось сохранить линейку масштабирования, чтобы что-то осталось крупным, а что-то мелким. Человеку нужно показать постоянную изменчивость мира, города. Поэтому я не сторонник увлекаться только одним измерением, а строить сразу несколько: макро и микро, в глубину и вдаль, вверх и вниз. Есть какой-то набор параметров экзистенциального пространства, с которыми чем больше ты работаешь, тем богаче выходит результат. И город перерастает в нечто воображаемое, что, в конце концов, развивает сознание горожан.

 

текст
УЛЬЯНА ЯКОВЛЕВА
  1685 29 мая, 2015
Интересные статьи
  5885

  3299


Илья Шипиловских, куратор выставки «Жизнь других», о красотах советского быта и силе историй из семейного архива

  2128

Британский музыкант Lukid объясняет, как вести себя с фанатами и рассказывает о жизни по ту сторону танцпола

comments powered by Disqus